Воспоминания Сары Ламданской

 

 

Первая часть

 

 

Начало

  Каунас, 21 июня 1941 года – накануне войны. Муж вернулся из Вильнюса, с ним его друг и коллега Левинсон. Говорили о работе. Ничего не знали, что происходит рядом и что нас ожидает. Дочка Розочка ходила по комнате, пела советские песни : �Бей винтовка крепко – ловко�... Прошел день, легли спать. После полуночи стали бомбить. Мы проснулись и не знали, с чего начинать. Утром сообщили по радио, что немцы напали на Советский Союз.

  Одели ребенка, сами оделись, муж ушел на работу, а мы стали ждать новостей. Днем пришел муж, переоделся, нам велел спуститься в подвал в случае бомбежки. Так мы и сделали. Вскоре меня позвали к телефону, который был на первом этаже нашего дома. Там помещалась милиция (готовились к паспортизации). Звонил муж. Он мне сказал, чтобы мы, не медля, взяли ребенка в коляску и пришли на улицу 16 Васарио, около квартиры Брунаса, нашего друга. Там будет ждать машина, и мы уедем. Мы собрались в дорогу и пошли: я с трехлетней дочкой и родители мужа.

   На улицах было полно отступающих солдат, и бежало гражданское население. Мы с трудом добрались до указанного места, но никакой машины не было. Мать и сестра Брунаса тоже были там. Долго ждали, потом пошли к ним домой. Побыли у них день, другой. Розочке захотелось чего-нибудь вкусненького, а у Брунасов была пустая квартира, не то что у нас когда-то. Мать Брунаса была инвалид и не могла стоять в очередях и готовить. Уже в первые дни войны в магазины евреев не пускали, выгоняли из очередей.

  Через день в Каунас вошли немцы. Мы пошли к себе домой в Вильямполе (пригород Каунаса). Я впереди с ребенком в каляске, позади свекр со свекровью. Я не видела, как их схватили, только позже заметила, что их нет с нами. Осталась одна с ребенком. Пошла дальше. Приблизилась к Вильямполе, который находился через реку от центра Каунаса. На мосту встречные с ужасом нас спрашивали: �Куда вы идете, Вильямполе залит кровью. Вчера был погром на евреев, резали их и грабили�. Мы повернули назад.

  Я вспомнила, что на углу Ионавос и Даукшос живут в собственном доме мои приятели, семья Жук. Я когда-то в студенческие годы занималась с их детьми. Пошли к ним. Дома были только мать с дочерьми. Мужа и сына вчера забрали. Мы остались у них ночевать. Назавтра опять пошли домой в Вильямполе. Улица Юрбаркас была еще запачкана кровью. Наша квартира, к которой мы с трудом добрались, была разграблена. Пошли к соседям, к одним, потом к другим.

  Через день вернулась свекровь. Мужчин, включая свекра, расстреляли у тюрьмы, а женщин отпустили. Остались мы втроем. Куда деваться? Квартиры нет, есть нечего.

 

Гетто

   Подсказали нам, что в Вильямполе в районе улицы Линкувос будет гетто. Мы туда и пошли. Улица Линкувос была пуста, ворота закрыты, ставни на окнах опущены. Мы пошли дальше и нашли открытую подворотню, зашли во двор. Навстречу вышла женщина, представилась Нехама. Она нам освободила свою квартиру,  сама пошла жить в комнату-кухню. Она была очень рада, что уже не одна. Мужа забрали, дети-комсомольцы бежали, и она ничего о них не знала. Мы хорошо устроились, даже для свекра оставили место, еще ждали его возвращения.

   Через несколько дней стали прибывать люди из города. Все со своим богатством. Мы по сравнению с ними были нищие. Мы сразу освободили две передние комнаты и сами остались в последней маленькой комнатке метров 9.

   В каждой комнате жило по семье. В одной семья Левнерис, муж с женой и мальчиком, ровесником Розы. Во второй – семья Фейгиных. Еще была одна маленькая комнатка, там стала жить семья, тоже Левнерис по жене: муж с женой и маленькой девочкой. Познакомились и стало веселее.

   Закрыли гетто. Стали выдавать какие-то рационы: хлеб и еще кое-что. Прошли первые акции: Эстонская, Акция 500. Брали молодых, крепких, хорошо одетых мужчин и отправляли будто бы на работу. Но потом выяснилось, что их убили, боялись сопротивления.

   За мостом на улице Паняру было создано �Малое гетто�, где устроили больницу для евреев. В начале 1942 года больницу сожгли вместе с больными и персоналом. Спаслись единицы, среди них медсестра Тина Млинарскайте, друг нашей семьи и моя дальняя родственница. Она нам и рассказала о случившемся.

 

Работа

   Стали организовывать рабочие бригады, групповые выходы на работу в город. Евреи этим пользовались, чтобы менять вещи на продукты. Литовцам это было выгодно. Они получали ценные вещи за ерунду, за буханку хлеба. У нас не было что менять: нашу квартиру ограбили до нитки в первый же день войны.

   Распространились слухи, что у работающего еврея семья будет в безопасности. Работающим давали какие-то справки: и будь спокойна за своих детей и стариков.

   В нашей маленькой семье я была одна трудоспособная. Пошла работать в бригаду �Мизраха� в Алексотасе. Это была строительная бригада, труд тяжелый. К нам, как во все другие бригады, чтобы купить у нас по дешевке разные вещи, приходили литовцы. В гетто жила чета Левиных. Они из старых простыней делали платки, красили их и продавали. Я стала брать у них платки на продажу или обмен. Кое-что таким образом зарабатывала. И за �прибыль� покупала продукты.

 

Малая Акция

   В одно прекрасное утро на улице Линкувос раздался топот сапог. Литовские полицаи окружили улицы Крикшокайтиса и Линкувос и стали вытаскивать жертвы из домов и вести их на 9-й Форт. Наша квартира на Линкувос была на первом этаже, окна на улицу, так что было все видно. Больных несли на кроватях, детей на руках, картина жуткая.

   Мы втроем: дочка Розочка, свекровь и я, стояли одетые и ждали своей участи. Стараюсь вспомнить, что я тогда чувствовала.  Смотрела смерти в глаза не так своей, как ребенка, свекрови. Но не было ни депрессии, ни страха. Еще была надежда выжить. И чудо случилось. Колонна остановилась, перестали хватать. Набрали нужное количество и остановили акцию за три дома до нашего. Оставили остальных жить до следующего раза. Мы разделись и продолжали свою жизнь в гетто.

   Самое страшное было мне по утрам уходить в рабочую бригаду и оставлять Розочку и свекровь одних в гетто. Найду ли я их, вернувшись домой после работы?

 

Большая Акция

   27 октября 1941 года были вывешены объявления с приказом: �Каунасские евреи и евреи Каунасского уезда должны 28 октября в 7 часов утра собраться на улице Панярю в указанном месте. За неприбытие – смертный приговор�.

   В тот день еще до рассвета начали собираться евреи. Матери шли с детьми на руках, больных везли в колясках или вели под руки. Парализованных несли в простынях или просто на кроватях. Тысячи шли семьями.

   В середине площади стояли немцы высших рангов и сортировали семьи направо и налево. Направо посылали молодых родителей с одним ребенком. Семьи с большим количеством детей или с пожилыми родителями посылали налево,  оттуда на 9-й Форт, место уничтожения каунасских евреев.

   Наша хозяйка Нехама предложила мне идти на акцию с ее молодым братом в качестве моего мужа, оставив свекровь одну на верную смерть. Я отказалась и мы пошли втроем, и были отправлены налево. Тут я увидела нашу �компанию� и у меня открылись глаза, я поняла, куда нас ведут. Я сняла часики с руки и отдала нашему охраннику, литовскому полицаю. Он ничем не мог нам помочь, но взял часики и погнал нас дальше.

   Большая широкая улица была пуста, видны были только гонимые на смерть узники и их охрана. Напротив с правой стороны была горка с воротами, ведущими к 9-му Форту. Около ворот стоял немец в форме СС и смотрел за порядком. Не знаю, как у меня возникла такая идея, чья рука меня подтолкнула, но я остановилась около немца и стала ему что-то говорить по-немецки, я владела этим языком в совершенстве. Немец опустил голову, посмотрел на Розочку и задумался. Потом махнул рукой и показал на ворота, чтобы мы за ними остановились и ждали. Так мы и сделали. Я не знала, чего нам ждать, но немец знал.

   Вдруг с горки спустились двое здоровых, крепких мужчин-евреев. Они отнесли на 9-й Форт кровати с больными и возвращались в гетто. Мы стали бежать за ними. Немец не обратил внимания, но евреи (были как раз наши знакомые из Вильямполе) нас ругали и убегали от нас. От бега у свекрови стал болеть бок, двигалась она с большим трудом. Розочка тоже устала. Я ее крепко тянула за ручку, чтобы не отставала. Улица была пустая и охрана не поняла в чем дело. Так мы прибежали обратно в гетто, но опять туда, где стояли еще неотобранные. Когда нам это подсказали, мы побежали дальше и добежали до хорошей стороны, где стояли счастливчики. Мы там узнали своих соседей и знакомых. Все нам очень обрадовались, целовали нас, и все вместе мы пошли в гетто, в пустые оставленные до акции квартиры.

 

Детская Акция

27 марта 1944 года в Каунасском гетто прошла Детская Акция, самое страшное, что можно себе представить. Утром охранники выпустили всех работающих в город, на работу, и начали свою страшную игру с детьми и стариками.

   Машина с громкоговорителем ехала по улице и требовала, чтобы все были дома. Отнятие детей от кричащих и плачущих матерей трудно себе представить. Матерей, которые не хотели отдавать своих детей, расстреливали на месте вместе с детьми.

   Я тогда работала в ночную смену на трикотажной фабрике �Сильва� в Вильямполе и в то утро, на наше счастье, была дома. Я еще лежала после  ночной смены, дочка со мной и свекровь рядом на диване. Мы оделись. Оказалось, что мужчины нашего блока на улице Демократу (Мильнерис и другие) на случай опасности приготовили на чердаке �малину�, то есть убежище. В Шауляйском гетто детская акция прошла раньше, и наши знали и готовились.

  В мешках через окна по одному подняли детей на чердак, в том числе и мою дочку Розочку. Вместе  с детьми были и матери. Все держались очень тихо, даже самые маленькие не плакали. Немцы ходили вокруг блока, смотрели на крышу, но вход в �малину� не нашли.

   Пока я была занята Розочкой, забрали свекровь, больше я ее не видела.

   Все спрятанные на чердаке дети были спасены от Детской Акции. Но позже многие из них погибли. После ликвидации Каунасского гетто оставшихся в живых отправили в концлагерь Штутгоф. В день прибытия в лагерь дети с матерями были помещены в отдельные бараки и назавтра утром все вместе уничтожены.

 

Как спасли Розочку

   Моя литовская приятельница Броня Варнаускене, которая поддерживала со мной постоянную связь, разыскала меня в рядах  бригад гонимых на работу в город. Узнав, что после детской акции Розочка осталась жива, Броня поставила себе цель ее спасти. Со своим мужем Казисом она стала искать по всему городу �родителей� для Розочки. Они нашли бездетную чету Бакша, Марите и Казиса. Броня когда-то жила у них на квартире и знала их как очень хороших людей. Они были готовы взять еврейского ребенка к себе.

   С помощью еврейского парня из Рокишкиса Абрама Резниковича, приехавшего до войны погостить у родственников в Каунасе и застрявшего там, мы протолкнули Розочку под колючей проволокой гетто, я выползла за нею. На наше счастье в тот вечер была воздушная тревога, все люди бежали, и мы в их числе. Так мы добежали до указанного адреса, к домику семьи Бакша. Марите и Казис нас уже ждали, с любовью нас приняли. В тот вечер Розочка осталась у них, а я вернулась в гетто.

   Марите и Казис были исключительно добрые люди. С настоящей родительской любовью они отнеслись к девочке, которая к ним быстро привыкла и очень их полюбила. Она их называла �мамите� (мамочка) и �тевялис�(папочка).

   Марите с риском для жизни ездила в деревню менять вещи на продукты, чтобы прокормить ребенка. Казис вырыл яму под печкой, где Розочка могла прятаться от неожиданных посетителей. Поздно вечером ее выпускали на завешенную марлей веранду подышать свежим воздухом. Когда приблизился фронт, семья Бакша ушла к знакомым на хутор, подальше от фабрик Вильямполе. Розочку они взяли с собой.   

   Когда Каунас был освобожден и люди стали возвращаться из эвакуации, Казис Бакша ходил по городу и искал знакомых Ламданского, чтобы ему сообщить, что дочка Роза находится у них. Он попал на друга моего мужа Брунаса, который и послал отцу Розы телеграмму: �Дочка жива здорова Каунасе. Брунас�. К тому времени мой муж уже работал в Вильнюсе, он забрал Розу к себе. Семье Бакша было трудно расстаться с Розочкой, они часто приезжали в Вильнюс ее навестить.

 

Ликвидация Каунасского гетто

   Когда приблизился фронт, немцы стали ликвидировать еврейские гетто, которые были на пути отступающих частей. Ликвидировать означало часть людей убить, а остальных отправить в ближайший концлагерь для работы и медленной смерти. Когда евреи узнавали о ликвидации гетто, они прятались, строили специальные убежища – �малины�. Запасались едой и, когда становилось опасно, там прятались. Немцы и их литовские помощники об этом узнали и стали вылавливать евреев и отправлять их в концлагеря.

   Такая же судьба была и у каунасских евреев. Они прятались по мере возможности в убежищах в больших домах для рабочих, построенных перед самым началом войны. Немцы ходили по квартирам, по подвалам в поисках евреев. Когда находили, отправляли в специально отведенный для этого сарай, а оттуда колоннами вели к поезду.

   Так получилось и со мной. Вместе со всеми соседями из нашего блока я тоже спустилась в подвал. Немцы быстро нашли наше убежище, выгнали нас на улицу и поставили около забора. Вокруг собрались литовцы, жившие по соседству, и смотрели, как на спектакль, как нас будут расстреливать.

   Я уловила момент, когда немцы отвернулись, и забежала в нашу квартиру. Спряталась под кроватью. Я стала ждать приближения фронта, уже бомбили. Думала: войдут русские и меня освободят. Но в ту ночь это не свершилось. Я лежала под кроватью и считала минуты и часы. Утром в  комнату зашел немец выского роста в форме СС. Он вытащил меня из-под кровати и сказал: �Поедешь в Германию, будешь там портнихой�. Он повел меня в соседнюю квартиру, где жила портниха. Взял чемодан, сложил швейные принадлежности, дал мне в руки и повел на лесопилку, куда были согнаны все евреи, найденные в убежищах.

   Поставили нас в ряды и повели через весь город на железнодорожную станцию. Некоторые пытались убежать. Убегавших хватали и расстреливали, единицам удалось спрятаться. Это было 13 июля 1944 года.

   Нас погрузили в товарные вагоны. Везли несколько дней без еды, без питья. В вагонах было тесно и душно. Ехали и пожилые люди, и маленькие дети. Дети плакали, больные стонали, кто послабее - умирали в дороге. Несмотря на то, что с детьми было трудно, я завидовала семьям – они были вместе. Я была одна, и от тоски разрывалось сердце.

 

Штутгоф

   Привезли нас в Штутгоф 16 июля 1944 года.

   Штутгоф, немецкий концлагерь близ Данцига, ничем не отличался от других лагерей смерти. Крематорий, бараки, угар от сожженных трупов, колючая проволока вдоль забора с пропущенным через нее электрическим током. В бараках прямо на земле и кушали, и спали.

   Скоро нас распределили по рабочим лагерям. Я попала в лагерь Малкен. Он состоял из множества бараков. Каждый день нас гнали на работу – рыть траншеи, строить укрепления. Немцы готовились к войне на своей территории. Работали в любую погоду, мерзли, мокли и голодали.

   Не было воды помыться. Туалет был прямо на улице возле барака , на открытом воздухе. Но помыться ведь надо. Бывало, мы ухитрялись нагреть воду на огне в бараке в жестяной банке из-под повидла и по очереди мылись. У меня до сих пор на левой руке синяк от ожога, банка бывала горячая – не дотронуться.

   Вспоминается мне 24й барак. Это был барак развлечений немцев с заключенными еврейскими женщинами. Этих женщин чуть лучше кормили, держали в чистоте. Мы, остальные женщины, смотрели на них с презрением, но это не была их вина, сопротивляться значило умереть.

   В феврале 1945 года, когда приблизился фронт, нас погнали на запад в сторону Данцига. Кушать не давали. Иногда по дороге мы находили мерзлую картошку и тут же ее съедали. Потом страдали расстройством желудка, но об этом никто не думал, такие были голодные.

   На ночь загоняли в какой-нибудь сарай, а утром опять на марш. Силы таяли. Тех, кто не мог идти, расстреливали на месте. Вся дорога была устлана женскими трупами. Я чувствовала, что долго не выдержу, что и мой конец близок. Стала искать способ спастись. В одну ночь нас загнали в сарай с соломой. На следующее утро я подумала, что там можно остаться. Этой идеей я поделилась со своей соседкой Песей Блох. Она согласилась остаться со мной, вдвоем веселее. Мы зарылись в солому на чердаке; немец ходил, проверял, все ли ушли, но до нас не дошел.

 

Спасенные

   Колонна ушла, мы спустились с чердака, но куда идти? Ночевали где попало, ждали, чтобы скорее стали падать бомбы. Но, как на зло, было очень тихо, значит, фронт еще далеко. На дорогах появились немецкие беженцы, они шли нам навстречу, удаляясь от фронта. Мы тоже себя выдавали за беженцев. Я свободно говорила по-немецки, а Песя сходила за мою немую сестру.

   На дорогах бывали облавы, немцы искали подозрительных. Кого находили, расстреливали на месте.

   Крестьяне иногда пускали нас ночевать. В последнюю ночь перед освобождением мы зашли в один дом и стали просить у хозяйки помощи. Женщина была одна с дочкой и боялась нас впустить. Маленькая дочка хозяйки, Розина ровесница, стала просить маму пустить нас переночевать. Женщина не выдержала и впустила нас. Она нам постелила на земляном полу, а сама ушла ночевать к брату.

   Это была наша счастливая ночь. В полночь начали бомбить, слышалась сирена воздушной тревоги. Прибежала хозяйка и закричала, что Сифелд (название деревни) горит. Она нас выпустила из своего дома и опять ушла.

   Мы пошли бродить по деревне и там встретились с красноармейцами. Мы должны были им рассказать, как мы уцелели. Поверив нашему рассказу, они послали нас помогать на кухне, где нас хорошо кормили.

   В сборных пунктах мы встретились с советскими гражданами, которые были вывезены в Германию на работу. Стали отправлять домой, каждого в свою страну. Я попала в Гродно в фильтрационный пункт, там всех проверяли. Одну женщину, Дору, забрали. Она была правой рукой начальника нашего лагеря, носила палочку и случалось, что и евреев ею ударяла.

   День Победы, 9 мая, я встретила в Германии. Когда услышала салют, я испугалась, думала, что опять началась война.

 

Опять вместе

   В Вильнюс я прибыла 22 мая. Ехала по направлению к Каунасу, где надеялась найти Розу. Поезд шел через Вильнюс. На станции мы остановились, и я вышла из вагона. По голосу я узнала мужа и он протянул мне Розочку. От приехавших ранее из Гродно муж узнал, что я жива и скоро приеду, так что меня уже ждали. Муж и Розочка были подготовлены, а я-то нет.

   Встреча была очень трогательной. Радость встречи была омрачена горьким сознанием того, что из нашей большой семьи в живых остались только мы трое. Погибли родители мужа, моя мама, сестра с мужем и ребенком, дяди и тети, двоюродные братья и сестры.

Вторая часть

 

Я ехала домой

Май 1945 года. В Европе кончилась война. Я чудом осталась жива – одна из немногих спасшихся, прошедших через гетто и концлагерь. Еду из Германии через Гродно, где был фильтрационный пункт и каждого проверяли, откуда он и что делал во время войны, к себе домой в Литву (тогда республику Советского Союза). Еду в товарном вагоне днем и ночью, но сон меня не берет. Перебираю в уме все события последних пяти лет, всех членов моей дорогой семьи, которые остались в разных местах в огне войны.

   Мучил меня только один вопрос – найду ли я кого-нибудь в живых или осуждена на одиночество и встречу с моими дорогими только в воспоминаниях и снах. Муж Пинхус Ламданский эвакуировался со своей организацией �Промпроект� вглубь России перед самой окупацией немцами Каунаса. За все это время я ничего о нем не слышала. Дочь Розу я отдала для спасения ее жизни в литовскую семью Бакша и не знала, жива она или погибла. Со мной в начале войны жили еще родители мужа – что они погибли от рук немцев, я знала.

   Из моей семьи в Тяльшай жили к началу войны мама и старшая сестра Рахиль с мужем и маленьким сыном. Отца уже не было в живых, сестра Адаса и брат Яков, к счастью, уехали в Израиль. Еврейские дороги ... Как они развели нашу семью – каждого в свою сторону! Отец мой умер в дороге. У него был больной желудок, но к врачам он не обращался. Как-то раз мне в Каунас позвонил брат и сказал, что с отцом совсем плохо. Я ему велела привезти отца в Каунас. В это время у меня была в гостях сестра Адаса. Я поехала к поезду встречать отца с братом, но отца привезли уже мертвым. Похоронили папу на еврейском кладбище в Каунасе на Зеленой горе. Было ему пятьдесят пять лет.

   После смерти отца мать с горя заболела депрессией. Заботу о младших взяла на себя сестра Рахиль. Сестре Адасе она помогла уехать в Израиль, куда раньше эмигрировал ее жених Шлойме Дан. Брата Якова она послала в Италию,  в Читтавеккиа, в школу моряков. После окончания школы брат уехал в Израиль и жил там в портовом городе Хайфа, женился, работал моряком.

   Мой поезд шел через Вильнюс. По мере приближения сердце стучало все сильнее - что меня ждет? Вынесу ли я все одна? И все- таки надеялась и везла подарки – что смогла – вырезанную их дерева куколку и вышитую подушку.

   И вспоминала , вспоминала, вспоминала – детство, юность ...

   Я родилась 24 апреля 1911 года в городе Тельшай. Девичья фамилия Шур (это слово встречается в Торе и означает на иврите �скала�).

   В семье было четверо детей: девочки Рахиль, Адаса, Сара и младший брат Яков (Янкель по дедушке). Все дети были красивые, способные и с большой тягой к учебе, развитию. Особенно отличалась трудолюбием старшая сестра Рахиль. Она была самоучка, любила математику, языки. Помню, задачи она решала по учебнику Верещагина, языки учила со словарями. В памятные места вкладывала между страницами сушеные хлебные крошки (бумагу берегли). У нее был удивительно красивый почерк. Рахиль была искренне верующий человек. Кто бы ни был у нас в гостях и о чем бы ни шел разговор, в положенное время она уединялась для молитвы.

   Первая мировая война – было очень тяжелое время ... Старшой сестре приходилось помогать родителям и младшим детям. Папа ездил в деревню за мукой. Издали она узнавала его подводу по стуку колес. Помню, в таких случаях она оставляла учебники и выбегала ему навстречу, помогала заносить мешки, а потом маме печь хлеб.

   Рахиль была очень добра ко всем, не только к евреям. Когда она уже была замужем за Мотелем Офманом и они держали обувную лавку, для их лавки шили обувь литовские сапожники. Они были бедны, их дети болели. Сестра им носила мед, варенье и другие лакомства. Я это видела, когда приезжала в гости.

   У папы был знакомый крестьянин Чинчикас. По воскресеньям и базарным дням (вторник и пятница) он заезжал к нам, оставлял свою лошадь и ходил в город продавать свои продукты и делать покупки в магазинах. Летом папа брал нас с собой к нему в гости в деревню. Так мы жили.

   Когда начала война и Мотеля Офмана убили с другими евреями в Тельшае, Рахиль решила спрятаться с маленьким сыночком у Чинчикаса. Он жил в деревне – место надежное. Сестра собрала все свое богатство (кожу, обувь) и поехала к нему. Чинчикас все забрал и выдал сестру немцам.

Так погибли моя сестра Рахиль и ее маленький сын. Как это случилось, мне рассказала Ядвига  Янкаускене, когда после войны я приехала в Тельшай искать своих родных. Ядвига мне отдала фотографию сестры с ребенком и предложила донести на Чинчикаса. Но я этого не стала делать, потому что в Литве еще оставались �зеленые� - остатки отрядов литовских полицаев, помогавших немцам. Они прятались в лесах и нападали на людей. Я только что вновь обрела свою семью и боялась ее потерять.

   Тельшай был духовный город – вся молодежь училась. Нам, дочерям, папа никогда не предлагал заниматься торговлей в лавке или ремеслом, несмотря на то, что тогда считалось, что еврейским женщинам учиться не обязательно. Была в Тельшае еврейская гимназия Явне для девушек, были семинарии: учительская для всех и Ешива для мальчиков,  готовившая раввинов.

   Рахиль училась в Тельшайской учительской семинарии и стала учительницей. А сестру Адасу папа отвез в Каунас учиться в учительской семинарии – она тоже стала учительницей. Другой работы для еврейской молодежи не было. Работали они учителями в еврейских начальных школах на идиш и иврит – такие школы были в каждом городе Литвы. Эти учителя вырастили замечательное поколение евреев, которое так жестоко пострадало от фашистов и сталинистов и почти целиком погибло в огне Второй Мировой войны.

   Школы содержало литовское государство. Учителям платили неплохую зарплату. Ее хватало на наем жилья, питание, одежду, поездки на отдых в Палангу.

   Когда я стала студенткой, сестры мне помогали одеждой и продуктами. В начале я училась в Тяльшайской гимназии. Гимназия была платная. Плата в еврейской гимназии была 80 литов в месяц, а в государственной литовской – 200 литов за год. Но религиозные евреи не хотели отдавать своих детей в литовскую гимназию. На моей памяти в ней учился только один еврейский парень – сирота без отца Муля Бройде, да еще одна девушка из деревни. Бройде затем поступил на юридический факультет.

   Мне учиться в гимназии было трудно, так как постоянно не было денег на оплату учебы. Первые классы я вообще проучилась дома у сестры. В старших классах приходилось много пропускать, так как за неуплату выгоняли с уроков. Приходилось ходить ежедневно к Хае Шлемович и брать задания, а потом их выполнять самостоятельно. Отец Хаи был портной, денег хватало и на учебники, а я их у нее одалживала. Я старалась не отстать от своего класса. Сдавала экзамены за пропущенное и продолжала ходить на уроки, когда в семье появлялись деньги на оплату учебы. Училась я успешно.

   В школе работали учителя, приехавшие из Германии, немецкие евреи, не знавшие идиш и иврит. Уроки они вели на немецком языке. Поэтому я хорошо говорила на немецком, что не раз спасало меня в годы войны. Но любимым моим предметом была математика.

   Когда в 1927 году я закончила школу, передо мной стал вопрос – что делать дальше? Конечно, учиться! Но чему и где? Папа хотел, чтобы я поступила на юридический факультет и вела его коммерческие дела. Но директор школы Шерешевская, окончившая университет в Германии, советовала мне пойти на математику. Я поехала в Каунас и поступила на математический факультет Государственного Университета  имени Витаутаса Великого.

   Но как учиться в университете, если нет денег на оплату обучения, еду и жилье? По примеру других студентов я стала давать уроки неуспевающим школьникам, готовить к поступлению в университет. Времени не хватало, приходилось пропускать лекции и даже просрочивать экзамены. А когда надо было сдавать экзамен по учебнику Фолкиса (немецкий профессор), я вообще растерялась и перешла на отделение физики. Дипломную работу я тоже делала по физике. Название забыла. Помню только, что ежедневно ходила на Алексотскую гору на физический факультет делать измерения влажности.

   После окончания университета мне предложили место преподавателя математики в неполной еврейской гимназии  города Кедайняй. Недалеко от Кедайняй в местечке Шета работала учительницей моя сестра Адаса. Она меня рекомендовала. Я туда поехала, посмотрела, но вернулась в Каунас. Я была уже знакома со своим будущим мужем Ламданским, у нас была интересная компания, был кружок марксизма-ленинизма, которым в то время увлекалась молодежь.

   Я продолжала давать уроки, готовить к поступлению в университет. В 1934 году стала работать бухгалтером в акционерном обществе �Братья Альперович�.

   Вскоре мы с Ламданским поженились. Он окончил к тому времени университет в Бельгии, был инженером-механиком и занимался проектированием и строительством промышленных предприятий (�Металумин�, �Каспинас� и др.).

   Небольшие фабрики строились, в основном, в пригороде Каунаса Вильямполе. Там мы и поселились вместе с родителями мужа. Муж готовил документы для фабрик и осуществлял технадзор.

   В 1938 году родилась дочь Роза. Ей дали имя в память о рано умершей сестре ее отца, которая была очень талантливой девушкой. В 1940 году муж стал работать главным инженером и заместителем начальника Института Промышленного Проектирования (Промпроекта). Так мы жили и работали до войны.

   Но это все осталось в прошлом, как бы в другой жизни. А теперь я ехала из ниоткуда, из нежизни в неизвестность. И голос мужа на Вильнюсском перроне приняла за мираж. Но это оказалось не миражем, а огромным счастьем – встреча у вагона с мужем и дочкой, которые вместе встречали меня, хотя и рассталась я с ними в разное время и в разных местах. Это было счастье, вымечтанное, вымоленное, выстраданное за четыре года войны, мучений, нечеловеческого напряжения и бесконечных дорог.

   После войны, в трудном 1946 году, родилась наша вторая дочь, которую мы назвали Рахиль в память погибших: моей сестры и матери мужа.

 

Нас спасали евреи

   Я должна рассказать о людях гетто, благодаря которым нам удавалось спасать во время акций своих детей. Эти люди были для нас лучем света в непроглядной темноте гетто.  Они не смирялись с рабским существованием и становились подпольщиками и партизанами.  К сожалению, я помню мало имен. Меня не посвящяли в их тайны, потому что у меня был на руках ребенок, а они постоянно шли на почти верную смерть. Расскажу то, что помню.

   У узников гетто иногда бывала возможность покинуть гетто и нелегально переселиться в город. В этом им помогали партизаны гетто и подпольщики ( не только евреи). Они строили убежища и помогали с транспортом, организовывали переход из гетто в город или в лес к партизанам.

   Они же помогали перевозить детей в литовские семьи или в детский дом, который размещался в Каунасе в Вильямполе, где их ждали доверенные воспитательницы. Провожали детей медсестры, которые чаще всего делали им укол снотворного, чтобы дети спали в дороге до места прибытия. Знаю, что этим занималась медсестра Ида Шатер. Ее муж Пейсах был в партизанах, а дочку они отдали в литовскую семью. Дочка была совсем маленькая. Ида и Пейсах прошли через войну и концлагеря, остались живы, но после войны так и не смогли найти ни свою дочку, ни семью, в которой она пряталась.

   Вспоминаю, как спасали детей в гетто во время акций.

   Когда мужчины из нашего блока узнали о готовящейся �детской� акции, они превратили этот блок в убежище для детей с матерями. Замаскировали вход на чердак, через окна перенесли туда детей. Дети лежали тихо, чувствовали опасность. Любой звук мог их выдать, ведь немцы искали спрятавшихся.

   Когда немцы ушли из гетто, детей спустили вниз. Так спаслось до следующего раза несколько десятков детей, в том числе моя дочка. После этого единицы спаслись в литовских семьях. Но большинство детей погибло в фашистских концлагерях. Их вывозили туда с матерями, но по прибытии на место сразу отнимали или  вместе убивали.

   В гетто  был известен партизан Хаим Елин. Его отец до войны держал публичную библиотеку. Отца убили около ворот гетто. Хаим осуществлял связь между гетто, партизанами и литовским подпольем. Рассказывали, что немцы окружили его в гетто. Хаим долго отстреливался и застрелился последним патроном.

   Другой легендарный партизан из гетто – мой друг юности Нехемья Эндлин. Семья Эндлиных жила в Клайпеде до захвата города немцами. После этого Эндлины переселились в Каунас. Отец был акционером целлюлозной фабрики и довольно богатым человеком. Было у него четверо детей: три сына и дочь. Он, человек набожный, послал сыновей учиться в Тельшайскую ешиву. Позже старшие сыновья эмигрировали в Африку, а младший Нехемья остался учиться в Тельшай. В Тельшай жила и семья Явшиц: мать и три дочки. Сын в свое время тоже эмигрировал в Африку. Сестры были хороши собой, особенно младшая Рахиль. Старшая Хая играла на пианино, средняя Маша пела. У Явшиц собиралась молодежь. Нехемья влюбился в Машу и стал у них часто бывать. Когда мы с Машей окончили гимназию, мы уехали учиться в Каунасский университет: я на математический факультет, а Маша на фармацевтику. Вслед за нами поехал в Каунас и Нехемья. Он учился экстерном, очень скоро сдал экзамены по всем предметам за полный курс гимназии, стал бухгалтером.

   Когда началась война, Нехемья стал партизаном. Его отца убили, как многих евреев, в первые же дни. Мать с сестрой, ее мужем и ребенком попали в гетто. Они жили недалеко от нас на улице Линкувос. Когда Нехемья навещал свою семью, тайно пробравшись в гетто, он каждый раз заходил и к нам. Для Розы это была большая радость. В нашей семье мужчин не было, и Нехемья был для нее, как отец. Она залезала к нему на колени и не хотела слезать. Мне он носил воду и колол дрова.

   Нехемья Эндлин был главным партизанским проводником. Он знал все дороги, ведущие к партизанам, и выводил туда людей из гетто. По дороге ему приходилось останавливаться у литовских крестьян. Они его знали, любили и не выдавали.

   Нехемья остался в живых, спас свою свекровь и Хаю, которые приехали к нему в гости перед войной  и так и остались. Маша тоже была партизанкой. Однажды она попала в гестапо, но Нехемья сумел ее спасти.

   После войны Эндлины жили по соседству с нами в Вильнюсе на улице Партизану. Наша дружба продолжалась. Потом они уехали в Израиль, и Нехемья там написал и издал книгу о войне.

 

Нас спасали литовцы

   После �детской акции� немцы считали, что детей в гетто больше нет. Во всяком случае так считалось официально. Но дети были, немного, но тем дороже они были для всех обитателей гетто. Детям нельзя было показываться на улице, но иногда их выпускали через окна, которые выходили во двор - по другую сторону от колючей проволоки, ограждавшей гетто, немного подышать свежим воздухом. Наш блок был рядом с оградой. Было очень опасно выпускать детей, и это всегда тщательно готовилось. Взрослые охраняли и чуть что затаскивали детей обратно.

   Такая игра со смертью не могла долго продолжаться, и родители искали для своих детей надежное укрытие вне гетто. Находились литовские семьи, соглашавшиеся взять и спрятать у себя еврейского ребенка. Причины и цели бывали разные. Были такие, которые зарились на имущество, оставшееся у евреев. Были такие, которые брали ребенка и вещи и выдавали ребенка немцам. Но практически все оставшиеся в живых дети Каунасского гетто были спасены литовскими семьями, которые приняли их как родных, рисковали из-за них жизнью своей и своих детей, делились с ними куском военного хлеба.

   В спасении моей дочери участвовали две литовские семьи: Варнаускасы и Бакша. Броня Варнаускене (девичью фамилию забыла) еще до замужества была домработницей у Ламданских. Она присматривала за Розочкой, когда ей было один-два годика. Бронин жених Варнаускас сидел в это время в тюрьме за коммунистическую деятельность. По воскресеньям Броня его навещала, носила передачи. Когда Варнаускас освободился, они поженились, поселились на квартире на улице Юрбаркас в Вильямполе. У них перед войной родилась дочь Аудруте.

   Когда началась война, пока не закрыли гетто, Броня нас разыскала, со слезами рассказала, что на родине в городе Купишкис убили ее брата – комсомольца. Когда гетто закрыли, Броня стала приходить к забору, приносить продукты. Она приходила и ко мне в рабочую бригаду, приносила еду. Муж Брони был ее единомышленником, оставался с ребенком, когда она уходила – он знал куда.

   Когда Броня узнала, что в гетто прошла �детская акция�, она пришла к фабрике �Сильва�, где я работала, стала ходить вдоль бригады, чтобы увидеть меня и узнать, что с бабушкой, что с ребенком. Когда она узнала, что Розочка жива, то решила во что бы то ни стало ее спасти. К себе она ее взять не могла – был свой маленький ребенок, но стала искать надежных людей среди знакомых, кто бы согласился взять к себе еврейского ребенка.

   Иногда я закрывала желтую звезду, которую евреи должны были носить на одежде, и мы ходили вместе. Помню, мы встретились с одной женщиной из Паневежиса и вели с ней переговоры. Не помню, почему мы не дошли до согласия. Эта женщина взяла потом другого ребенка. Но и нам, видно, была суждена другая встреча, судьбоносная для всех поколений нашей семьи.

   Броня продолжала поиски, и они увенчались успехом.  Она нашла бездетную чету Бакша, Марите и Казиса, которые согласились взять ребенка. Броня с мужем когда-то жили у них на квартире на улице Раудондварю и знали их как очень хороших людей. Броня была уверена в том, что они ребенка в обиду не дадут.

   Так и оказалось. Марите и Казис стали для Розочки вторыми родителями. Они полюбили ее, как своего ребенка, а Розочка называла их по-литовски �мамите� и �тевялис�, т.е. �мамочка� и �папочка�.

   Тевялис вырыл яму под печкой, и туда прятали ребенка, если приходил кто-нибудь чужой. Рядом была полиция, ходили немцы, проверяли, да и любой чужой взгляд мог принести смерть всей семье. Поэтому девочку прятали от чужих глаз. Ей нельзя было выходить за пределы комнаты, в которой было убежище. По вечерам ее выпускали на веранду подышать свежим воздухом. Окна веранды были заклеены бумагой, чтобы ничего не было видно снаружи.

   Помню, один раз тевялис пришел ко мне в рабочую бригаду в слезах. Он признался, что отшлепал Розу, когда она выбежала на кухню, где оказались соседки. Никто из соседей не должен был знать о ее существовании.

   Мамите ездила в деревню менять вещи на продукты, чтобы кормить ребенка. Розочка часто болела ангиной, мамите доставала для нее мед и молоко. Ей приходилось иногда весь путь проходить пешком, да еще мешок с продуктами нести на спине. Она потом разогнуться не могла, а Роза спрашивала: �Почему ты так некрасиво ходишь?� Это мамите вспоминала уже после войны. Лечить ребенка тоже приходилось ей самой – врачу нельзя было открыться. Но лучшим лекарством была ее доброта, ее любовь.

   Мне иногда удавалось повидаться с дочкой. Я говорила немцу-охраннику, что иду обменивать вещи на продукты, там и для него угощение найдется. И пока тевялис угощал немца выпивкой и салом, я в другой комнате обнимала своего ребенка. Так было всего пару раз до того, как меня угнали в концлагерь. Я знала, что у Бакша всегда открыта дверь подвала, чтобы я туда бежала и пряталась в крайнем случае. Но я не могла этого сделать, чтобы не навести немцев на убежище дочки.

   Мы до сих  пор, вспоминая Марите и Казиса Бакша, называем их �мамите� и �тевялис�. Их уже давно нет в живых, но жива память о них, и мою правнучку назвали Марией, по-литовски Марите.

 

А может быть это чудо, которого мы все ждем?

   Я , Ламданская Сара, бывшая узница Каунасского гетто и концлагеря Штутгоф во время Второй Мировой войны, свидетельствую о чудесах в моей жизни. Я сама и моя дочь Роза, которой к началу войны было три года – мы обе спаслись чудом. В пяти (!) случаях нам спасли жизнь ...немцы из СС. Да, да, именно эсэсовцы, известные как губители людей, особенно евреев. Имен спасших нас немцев я никогда не знала и знать не могла, как не знаю тех поступков и, возможно, преступлений, которые они совершили до и после встречи со мной. Но все, чему я была свидетелем и непосредственным участником, я хорошо помню и никогда не забуду.

   Я описала в первой части воспоминаний, как мне удалось избежать верной смерти во время Малой и Большой акций в Каунасском гетто,  при ликвидации гетто, при побеге. Во всех ситуациях происходило так, что немцы останавливались, не дойдя до меня, не видели меня или просто отпускали.

   Немцы называли �акциями� специально запланированные и организованные мероприятия по массовому истреблению евреев.

   Почему первая �малая� акция остановилась за три дома от нас? Почему эсэсовец спас нас с дочкой и свекровью во время �большой� акции? Почему не убил меня немец, найдя под кроватью во время ликвидации Каунасского гетто? И почему не нашел нас немец в сене в пустом сарае, когда мы сбежали из колонны, которую вели из концлагеря на верную смерть?

   И, наконец, чудо спасения моего ребенка. Тут было даже несколько чудес. Разве не чудо наша встреча в такой критической ситуации с семьей Бакша, совершенно не знакомыми прежде людьми, не побоявшимися рисковать собственной жизнью, чтобы спасти ребенка другой нации, другой религии, разговаривавшего на другом языке, отдавать этому ребенку последний кусок хлеба?

   Чудом было и выбраться с ребенком из гетто. Гетто было все окружено колючей проволокой. Вдоль проволоки ходили немецкие часовые, следившие, чтобы ни один еврей из гетто не выбрался. Конечно, часовые были вооружены, и стреляли без предупреждения при малейшем подозрении.

   Когда помогавший нам Абрам Резникович держал проволоку так, чтобы мы могли пролезть, когда мы с Розочкой проползали под ней, как бы мы не торопились, это заняло какое-то время. Немецкий часовой, ходивший вдоль проволоки всего в нескольких шагах от нас, не мог нас не заметить. Но он в нас не стрелял ни когда мы преодолевали заграждение, ни когда потом побежали в сторону города. И Роза была чудом спасена. А до этого она спаслась во время �детской� акции, когда немцы, искавшие детей и стариков по подвалам и чердакам и видевшие, что в этом доме есть чердак, �не нашли� входа в наш тайник.

   Если мне встречались исключительно �хорошие� немцы, то почему погибло столько евреев, почему погибла вся наша родня? Если их в момент встречи со мной и моим ребенком отводила чья-то незримая рука, то чья и почему?

   О себе в эти минуты могу вспомнить только то, что страстно желала спасти ребенка и себя для ребенка, вся концентрировалась на спасении, молилась о нем. Не было ни страха, ни депрессии, ни переживаний, никаких посторонних мыслей, только напряженная работа сознания для спасения.

   А может быть, это чудо, которого мы все ждем, но в повседневной жизни забалтываем, забиваем переживаниями, пустыми хлопотами и вздорными желаниями, неверием закрываем от себя руку, что нас поддерживает?

   После войны, в 1946 году, в разрушенном Вильнюсе, измученная и истощенная, я родила второго ребенка. Было такое ощущение, что надо возрождать жизнь. Погибли миллионы евреев, полтора миллиона только детей, единицы спаслись из Каунасского гетто. А мне было дано счастье растить и воспитывать двух дочерей, увидеть внуков и правнуков!

   Это ли не чудо? И огромная ответственность, потому что поколения, рождающиеся в нашей семье, должны что-то привнести в жизнь за всех погибших детей. Своим дочерям, внукам и правнукам я передаю завет – сделать то, что я не смогу, не успею или не сумею.